Хронометр

Татьяна Назаренко, 31 июля 2020

Автор эссе «История одной семейной реликвии» Татьяна Назаренко
Автор эссе
«История одной семейной реликвии»
Татьяна Назаренко

В заветной шкатулке, где я храню разные важные для меня мелкие вещицы, лежат мужские часы «Победа», сделанные ещё в СССР.

Мы с папой звали их Хронометр, чаще, без всякого почтения к всепожирающему Хроносу заменяя одну буковку. Никелированный корпус изгрызен и замусолен временем до латунной основы. Стекло с трещинкой. На оборотной стороне и в механизме – целый культурный слой. Только циферблат с чёткими арабскими цифрами девственно чист.

В том, что часы пребывают в столь плачевном состоянии, – вина моя. С той поры, как в ночь с 11 на 12 апреля 1994 года Хронометр перешёл ко мне, где только ему, бедолаге, не довелось побывать и чего изведать!

Предыдущий хозяин тоже особой аккуратностью не отличался, но хотя бы нечаянные купания ему не устраивал. При отце это были самые точные часы в доме. Он проверял их каждое утро, сверяя с сигналами радио, а если Хронометр пытался соврать – открывал заднюю крышку и шильцем подправлял что-то в маленькой живой утробе.

Все мои часы всегда спешили, и я мечтала, чтобы папа подарил мне свои. Первое, что я сделала, вернувшись в четвёртом часу ночи из больничного морга, – надела Хронометр, чтобы теперь даже на ночь не снимать. И уже в день похорон заметила, что он убежал на целую минуту. Так и спешил двадцать с лишним лет, всегда давая мне немного форы. Только в последний месяц жизни совсем запалился и стал отставать.

Я могла бы почистить то, что от него осталось. Но личная история серийного предмета – это как раз вся его грязь, трещины и щербинки.

Папа тоже обладал специфической красотой гориллы: огроменный, мощный, со свирепым лицом и неистребимым запахом тучного, потеющего человека. Одноклассники как-то спросили: «А дедушка тебя не бьёт?» Я удивилась: папа, конечно, выглядел вылитым йети, но это был самый добрый и юморной йети в мире! Я радовалась, что внешне от папы мне достались лишь глаз цвет да волос. О том, сколько во мне отцовского, я начала понимать только после его ухода.

Он хотел стать историком. Провалил экзамены и на следующий год престижный факультет штурмовать не решился. Поступил на химфак. Работу эту не любил, хотя исполнял честно. Историком стала я. Двадцать лет спустя после папиной смерти нашла его дневники. Не думала, что его так радовал мой выбор профессии. А ведь это правда – любовь к ней была во мне посеяна именно отцом. С чего всё начиналось? С его историй о древнегреческих олимпиадах, которые я пересказывала друзьям, как сказки. С посещений музеев. Умел ведь поведать пятилетнему ребёнку о ржавых железяках и битых горшках так, что я потом месяцами играла «в древних людей» и «батыево нашествие»! С походов на лукояновское кладбище – обиходить могилки прабабушек. Как сейчас помню: солнышко, птички поют, мы с двоюродным братом красим оградку. Папа рассказывает, как школьником нашёл тут заброшенный склеп с надписью: «Герой Отечественной войны 1812 года, полковник Аппельд. Умер от старых ран». Мы ржём на всё кладбище: полковник сражался с Наполеоном восемнадцатилетним юнцом, а умер почти в девяносто. Оказывается, места нашего последнего пристанища интересны и забавны, как сама жизнь.

Когда папу спрашивали, как он воспитывает детей, тот отшучивался: «Это всё жена!» И верно, целенаправленное формирование наших с братом личностей ему не давалось. Заядлый спортсмен-тяжелоатлет, отец пытался привить мне любовь к физкультуре. Я покорно ходила в секции и… потратила симпатии к спорту на тридцать лет вперёд. Так папа и не узнал, что дочка теперь наматывает на колёса тяжеловесного туристического велосипеда по нескольку тысяч километров за лето. А к истории он меня не приучал – само вышло. Папа радовался моему красному диплому, дождался поступления в аспирантуру, а вот до защиты кандидатской года не дотянул, так и не узнал...

Хронометр мёртв уже три года. Если я захочу, то смогу перевести стрелки, как пожелаю – вперёд, назад. Только толку от этого никакого. Можно было бы поставить время смерти отца, но я не помню точно, когда это случилось. Где-то между двумя и тремя ночи. Папин Хронометр был точен, как кремлёвские куранты. На моей руке вечно спешил. Когда его терпение истощилось – встал.

Но какое до этого дело Хроносу?